Злится, рвет и мечет во гневе,
Ljuti se i bjesni naš Gospod
спит и в ус не дует на небе,
или может умер навеки –
ili možda na nebu spava,
люди, кто ж разбудит его?
Громче, громче плачьте, матери:
spava, ili ga mrtvilo spasava,
пушками ведь не поднять его,
вздрогнет ли от плача слабого?
tko će ga probuditi, o, ljudi?
И не слезами, что ему,
слезы все-все в землю уйдут:
Majke, plačite glasnije:
в голос плачьте и прямо в небо,
неумолчно плачьте нещадно:
kog toliki topovi ne probude
не ручьем, сладко журчащим
не баюкающими дождями,
zar može trgnut slabašni vaš plač?
не стенаньями Ниобы:
но безбрежно, как наводненье,
I ne plačite suzama,
но грохочущими камнями
лавины или льдом плача,
jer suze sve na zemlju padaju,
пламенем плача, как лава!
Юноши дорогие никнут
plačite glasom gore u nebo,
что ни день, в снег, окровавлены.
Никому уснуть не давайте:
plačite nemilosrdno:
тихи ныне лишь зло да трусость,
но трястись еще – стоит ли?
ne tako slabo kao izvori,
чтоб спастись еще – стоит ли?
О, чего ж нигде не слышно вас?
ne s takvom glazbom kao dažd,
Выходите плакать на рынки,
во церквях взвойте зверея
ne kao pradavne Niobe:
оглашенные жены зверьи
в оглашенной умолитесь
već bezobalno kao potopi
молитве!
Ну а без толку
plačite, ili kao usovi
плач, молитва, что ж: богохульство –
дело мужское! Мы уже
lavine, plačite tučom ledenom,
веруем в стоящую хулы
высоту спящую в Роке.
il oganj-lavom plačite u nebo.
Градинами попреков в сон да
простучимся! Зачем он есть,
Dragi vam sinovi padaju
раз его нет? И нет, раз есть?
Отречемся, авось проснется!
u krvi na snijeg iz dana u dan.
Выволочем, колотя словом!
как тетерю, что расхрапелся
Ne dajte da spava nikome:
в горящем доме – чтоб ему!
Глух он! Глух он!...
tko je danas miran, kukavan je i slab,
Вот бы сегодня
глухим быть, подобно Богу!
al isplati li se plakati još,
Глуха земля, не чует спиной
позорного грохота орд.
al isplati li se plakati još,
О, прорастать бы глухо
луковицей цветка под землей:
O, zašto se ne čuje vaš glas?
всё-всё глухо в земле, в Боге,
вырвался лишь человек из
Iziđite na trg, tu plačite,
Бога глухого на муку
вроде глиста: глиста
urlilčite u crkvama,
Божья, наружу, свербящего,
копошиться, боля – ибо то
podivljale žene, divljajte
что не глух-Бог: то боль,
до смерти: обратно в Бога!
mlitve lude urlajte
1918, декабрь
*из одного старого номера Нюгата,
u molitvi.
конфискованног из-за этого стихотворения.
A ako beskorisni su
molitve i plač: – proklinjati još
znamo mi, muškarci. Danas već
vjerujemo i kletve da zaslužuje
zaspala Veličina našeg Usuda.
Ispljujmo mu na uljuljani san
ledenu kišu psovki, kletava!
Što jest, ako ga nema? Što nem ga, ako jest?
Porecimo ga, možda će ustati!
Porecimo ga, probudimo ga psovkom
ko gazdu koji hrče dok
kuća mu gori – gluh je Gospod naš!
Gluh je! Gluh!
O, kako bi danas dobro
bilo gluh biti ko gluhi Gospod Bog!
Gluha je zemlja, ne osjeti na sebi
bubnjanje mrtvih armija.
Dobro bi bilo postati gluh
ko klice lukovice cvijeta pod zemljom:
sve je gluho, u zemlji, u Bogu,
samo se čovjek sam istrgnuo
iz gluhog Boga svog, na užase
izmigoljio iz njega kao crv,
ko crv Božanstva, razdražljiv, ljut,
da vrišti, da ga boli – jer tko danas nije
gluhi Bog, tog mora boljeti
dok ne umre natrag u gluhog Boga svog.