(…И всё красивей, и всё чище, богаче!
Zachtjes weggaan, op de toppen van je tenen.
С силой льется наружу честность моя;
En daarvoor zwijgen. Niet voor de laatste
И честен, прост. чист мир
maar nu voor de eerste keer de aarde zien,
Как мы с тобой!…
de golven van de wijnkleurige zee.
Из дорогого, плохого стиха одного не-поэта).
Bij de klank van de scheepshoorn niet eens beven.
Как же много вас!…
Achter in de rij gaan staan, als was het die rij.
Миллион солдатиков
Langzaam voortschrijden door de resten
В кровавой испарине, смерзшейся топи, сквозь гарь, изрытой дорогой
van de tijd, met een last ontdaan van zijn gewicht.
–– (И края уже продувает холодом диких долин!) ––
Weten: dit is de enige plicht
Как до одури ровен шаг их, неотличимых в одинаково сером!
die nog wacht, de enige die je nog
Где жизней без меры, с лихвой! Где один лишь пылинка избытка;
moet vervullen, om daarna vrij te zijn.
В столпотвореньи разве спросишь: куда? и доколе?
De enige die je niet zelf zult vervullen.
Так и идут, не поняв, что за чума их несет и велит им
Бросив очаг, мастерскую, привычный уклад и заботы,
Ждать у раскуроченных сел, в кровавой испарине смерзшейся топи,
Чтобы потом с грохотом убивать по команде,
Раз сосед с иными глазами и речью делает то же
И рвется землей пройти, чтобы за ней «своею» назвать
(Землю тех, кто к ней жизнью прирос, ковыряя!).
… Нет, нет, кто поймет?… Кто хотел?… Что за чумная нужда,
Выждав, умным зверем, из ямы метнуться — человеку на человека?
(Хорошо сейчас зверю! На зверя патроны жалеют,
Зверь спит себе зимним сном со зверихой в тихой норе!)
Кто поймет!… И на отдыхе у огня они смеются: все равны,
Вшивы, продрогли и каждый до братства обобран.
Можно, правда, вспомнить о книге, о тихой музыке давней,
Но и деревня кошмаром «рентгенит» себя, пялясь в огонь,
И каждый грезит о женском: о ласковом слове, о теплой руке.
И рядит: к концу ли уже полоумное время больное,
И что он перво-наперво дома, в родном, с детства привычном житье!
А пока (что делать?) послушно шагает, душу зажмурив,
Сдается (лучше всего!), ну и еда тоже в радость,
Запирает сердце: «Сегодня жив…!», состраданье душит,
Не оплакав, хоронит: «Нынче он, бедолага, не я!»
…О, в миллионе бед на всех как твою различить, любовь моя!"
Как же много нас!
Миллион крошечных женщин
Плачет дома по милому, часы в муках считает,
Пишет бодрящее, и буквы слеза размывает,
И выждав почту: «Ох, жива ли еще рука, что писала?…»
И похлёбки никак не сглотнуть: за столом о д н о место пустует,
И в постылой вдовьей постели: «А ему-то там каково?»
И молится, и мечтает. — Ах, как она стол для него накроет!
Как отгонит заботу! Как будет стараться во всём угодить!
И ни попрека; и будет ловить каждое слово!
И вокруг, на цыпочках: сердце лучше лечить тишиной;
«Верни ж его, Бог! Только его! А больным… Сама исцелю!
Хоть калекой… И до самой смерти я радовать буду!
Обезображенным… Что ж, пусть в мое сердце глядится!
Не таким… Ничего, ворочу к себе-прежнему!
И всю-всю жизнь что осталась — ему отдарю!…
Как же мы хорошо заживем: просто, бережно, терпеливо;
Кто ж на гальке споткнётся, выжив в горном обвале?»
— И каждая так, что в муках считает часы.
И чтоб умом не тронуться, за лямку чужую берется,
Лечит чужие раны, — а вдруг Бог все-таки зряч?
(И не упрятался со стыда за небесный ковер свой;)
…О, в боли мильона женщин как боль твоей различить….
Но нет… только мы с тобой!…
Это тебе я кричу всю недобрую ночь напролет:
Ничего кроме нас нет, и нет у нас ничего кроме нас!
Не станет нас — и глазами нашими мир закроет глаза!…
Этим летом, по камням древнего форума…Помнишь?… --
Над купальней античных дев мы окликали друг друга,
И у дивных холмов ты сказал: «А ведь здесь воевали!»
…Кто бы подумал… ? Отъединены, мы были одни на свете!
— Друг мой ты! Созвучье моё! Первая радость-любовь моя!
— Друг твой я! Созвучье твоё! Первая радость-любовь твоя!
И нащупывая сердце друг друга: «Одно вещество!»
И изумленно обнимая друг друга: «Бесстыдное!»
Слышь, Жизнь моя! Он не с нами, этот нынешний смерч!
Вслепую — и пополам; и ни смысла в нас, ни причины.
Мы с тобой лишь друг другу: честь, жизнь, долг!
— Мы проверили — вместе нам хорошо на земле где угодно;
Где свечу ни зажжём, там покой запоёт,
…А еще, тот балкон, над оливковой рощей?
(Горный город внизу, щебет каменного фонтана и луна,)
«Теперь я счастлива!» — сказала я там, и знаешь, впервые,
И ты загородил меня от внезапного ветра…
А наутро, врасплох: тебе уходить, мир свихнулся,
Лавина пошла, ураган ревет, время бредит!…
(-- Видишь, только ты никому, — знаешь, отчего это всё:
Потому что впервые в жизни я сказала: «Я счастлива!»),
Но, гордыня богов, Вечное: ты, я, мы, единое, пара.
И Богу создавшему ее уже не пересоздать.
Ты где-то, я здесь?
Но на одну луну глядя в этот миг и сердце друг в друге целя!
Хоть ни одна наша минута не схожа, и от вести до вести недели;
Хоть бредешь ты по крови и грязи и ночуешь в зимней земле,
Хоть пишу я в слезах, а рядом пустует твоя постель.
Что ж станется с нами?…
Убьют тебя? (О, да смутит убийцу любовь моя неусыпная!
Вдруг я на мгновенье запнусь — а он тебе целится в сердце!)
Но так давно мы одно, и дальше одна нам дорога!
Время мой образ сотрет?… (Бедный мой ты без меня!)
Но стоит мне вымолвить слово, и сердце сердце узнает.
Возвращайся откуда угодно к вечерней песни своей Сольвейг!
— Печатью на сердце твоем, тавром на руке я положила себя,
Ибо крепка как смерть любовь, тверда как гроб
Любовь истая!
1914