МАРГИТ КАФКА - ПРОЛИВНОЕ, НЕМОЛЧНОЕ ПИСЬМО

(…И всё красивей, и всё чище, богаче!

С силой льется наружу честность моя;

И честен, прост. чист мир

Как мы с тобой!…

Из дорогого, плохого стиха одного не-поэта).

Как же много вас!…

Миллион солдатиков

В кровавой испарине, смерзшейся топи, сквозь гарь, изрытой дорогой

–– (И края уже продувает холодом диких долин!) ––

Как до одури ровен шаг их, неотличимых в одинаково сером!

Где жизней без меры, с лихвой! Где один лишь пылинка избытка;

В столпотвореньи разве спросишь: куда? и доколе?

Так и идут, не поняв, что за чума их несет и велит им

Бросив очаг, мастерскую, привычный уклад и заботы,

Ждать у раскуроченных сел, в кровавой испарине смерзшейся топи,

Чтобы потом с грохотом убивать по команде,

Раз сосед с иными глазами и речью делает то же

И рвется землей пройти, чтобы за ней «своею» назвать

(Землю тех, кто к ней жизнью прирос, ковыряя!).

… Нет, нет, кто поймет?… Кто хотел?… Что за чумная нужда,

Выждав, умным зверем, из ямы метнуться — человеку на человека?

(Хорошо сейчас зверю! На зверя патроны жалеют,

Зверь спит себе зимним сном со зверихой в тихой норе!)

Кто поймет!… И на отдыхе у огня они смеются: все равны,

Вшивы, продрогли и каждый до братства обобран.

Можно, правда, вспомнить о книге, о тихой музыке давней,

Но и деревня кошмаром «рентгенит» себя, пялясь в огонь,

И каждый грезит о женском: о ласковом слове, о теплой руке.

И рядит: к концу ли уже полоумное время больное,

И что он перво-наперво дома, в родном, с детства привычном житье!

А пока (что делать?) послушно шагает, душу зажмурив,

Сдается (лучше всего!), ну и еда тоже в радость,

Запирает сердце: «Сегодня жив…!», состраданье душит,

Не оплакав, хоронит: «Нынче он, бедолага, не я!»

…О, в миллионе бед на всех как твою различить, любовь моя!"

Как же много нас!

Миллион крошечных женщин

Плачет дома по милому, часы в муках считает,

Пишет бодрящее, и буквы слеза размывает,

И выждав почту: «Ох, жива ли еще рука, что писала?…»

И похлёбки никак не сглотнуть: за столом о д н о место пустует,

И в постылой вдовьей постели: «А ему-то там каково?»

И молится, и мечтает. — Ах, как она стол для него накроет!

Как отгонит заботу! Как будет стараться во всём угодить!

И ни попрека; и будет ловить каждое слово!

И вокруг, на цыпочках: сердце лучше лечить тишиной;

«Верни ж его, Бог! Только его! А больным… Сама исцелю!

Хоть калекой… И до самой смерти я радовать буду!

Обезображенным… Что ж, пусть в мое сердце глядится!

Не таким… Ничего, ворочу к себе-прежнему!

И всю-всю жизнь что осталась — ему отдарю!…

Как же мы хорошо заживем: просто, бережно, терпеливо;

Кто ж на гальке споткнётся, выжив в горном обвале?»

— И каждая так, что в муках считает часы.

И чтоб умом не тронуться, за лямку чужую берется,

Лечит чужие раны, — а вдруг Бог все-таки зряч?

(И не упрятался со стыда за небесный ковер свой;)

…О, в боли мильона женщин как боль твоей различить….

Но нет… только мы с тобой!…

Это тебе я кричу всю недобрую ночь напролет:

Ничего кроме нас нет, и нет у нас ничего кроме нас!

Не станет нас — и глазами нашими мир закроет глаза!…

Этим летом, по камням древнего форума…Помнишь?… --

Над купальней античных дев мы окликали друг друга,

И у дивных холмов ты сказал: «А ведь здесь воевали!»

…Кто бы подумал… ? Отъединены, мы были одни на свете!

— Друг мой ты! Созвучье моё! Первая радость-любовь моя!

— Друг твой я! Созвучье твоё! Первая радость-любовь твоя!

И нащупывая сердце друг друга: «Одно вещество!»

И изумленно обнимая друг друга: «Бесстыдное!»

Слышь, Жизнь моя! Он не с нами, этот нынешний смерч!

Вслепую — и пополам; и ни смысла в нас, ни причины.

Мы с тобой лишь друг другу: честь, жизнь, долг!

— Мы проверили — вместе нам хорошо на земле где угодно;

Где свечу ни зажжём, там покой запоёт,

…А еще, тот балкон, над оливковой рощей?

(Горный город внизу, щебет каменного фонтана и луна,)

«Теперь я счастлива!» — сказала я там, и знаешь, впервые,

И ты загородил меня от внезапного ветра…

А наутро, врасплох: тебе уходить, мир свихнулся,

Лавина пошла, ураган ревет, время бредит!…

(-- Видишь, только ты никому, — знаешь, отчего это всё:

Потому что впервые в жизни я сказала: «Я счастлива!»),

Но, гордыня богов, Вечное: ты, я, мы, единое, пара.

И Богу создавшему ее уже не пересоздать.

Ты где-то, я здесь?

Но на одну луну глядя в этот миг и сердце друг в друге целя!

Хоть ни одна наша минута не схожа, и от вести до вести недели;

Хоть бредешь ты по крови и грязи и ночуешь в зимней земле,

Хоть пишу я в слезах, а рядом пустует твоя постель.

Что ж станется с нами?…

Убьют тебя? (О, да смутит убийцу любовь моя неусыпная!

Вдруг я на мгновенье запнусь — а он тебе целится в сердце!)

Но так давно мы одно, и дальше одна нам дорога!

Время мой образ сотрет?… (Бедный мой ты без меня!)

Но стоит мне вымолвить слово, и сердце сердце узнает.

Возвращайся откуда угодно к вечерней песни своей Сольвейг!

— Печатью на сердце твоем, тавром на руке я положила себя,

Ибо крепка как смерть любовь, тверда как гроб

Любовь истая!

1914