ДЕЖЕ КОСТОЛАНИ - СТО СТРОК О МУКАХ ТЕЛЕСНЫХ

Дрянь-песенка,

как ай-ай-ай

нехитрая:

то боль моя.

Она, она

в дуду дудит,

утробное:

нутро болит.

Кольнет иглой –

поди, достань,

резнет пилой,

страшна, проста.

Пустяк, пискля,

тилим-пам-пам,

и вдруг земля

напополам.

Водой урчит,

огнем ревет,

рвет, волочит

в коловорот.

То писк, то бас,

мол, и она,

не хуже вас –

жива, важна.

И ну жиреть,

пока мала,

и ну гореть –

чур, не дотла!

Замрет, начнет,

чуть-чуть дыша,

чушь-дудочка

у малыша.

Вдруг – рог, гобой,

вбок, вверх да вниз,

с тобой, тобой,

куда ни ткнись.

Свербит, долбит,

сверлит, урчит,

и ни на миг

не замолчит.

Ночь напролет

поедом ест,

когда ж, когда

ей надоест?

Не надоест,

ни ей, ни мне;

ни зги окрест,

все путаней,

Да кто она,

и что я ей?

молчу – позвать

еще страшней.

Ни встать, ни лечь;

беспомощно

молчу себе –

чего ж еще?

Так под конец

житья-бытья

гуляем мы  –

она да я.

Рванешься в бой,

валит ничком

и ну тобой –

мячом, волчком.

Терзался, клял,

со свету сжить

пытался – зря;

учусь дружить.

Пытать ее

не пробую,

и так друзья

до гроба мы.

Не завожу

беседу я,

а так, слежу,

исследую.

Напев ее

и прост, и глуп,

зато не пуст;

в ней глуби глубь.

В ней глуби глубь,

и в глубь влечет,

не врёт про чёт

или нечёт.

Что ей с костей

содрать живьем,

ты цел, а ей

всё нипочем.

Крик, толкотня

внутри меня,

а я привык;

почти родня.

Почти что жду

как, клеть круша,

в ее дуду

дохнет душа.

Нет, не со зла

она со мной…

Я сам, я сам

всему виной.