(…I sve je lepši, čišći, bogatiji!
(…И всё красивей, и всё чище, богаче!
С силой льется наружу честность моя;
Snažno izvire moje poštenje;
И честен, прост. чист мир
Как мы с тобой!…
I svet je pošten, jednostavan, čist
Из дорогого, плохого стиха одного не-поэта).
Как же много вас!…
Kao nas dva!...
Миллион солдатиков
В кровавой испарине, смерзшейся топи, сквозь гарь, изрытой дорогой
Iz drage, loše pesme jednog ne-pesnika.)
–– (И края уже продувает холодом диких долин!) ––
Как до одури ровен шаг их, неотличимых в одинаково сером!
Što vas je mnogo!...
Где жизней без меры, с лихвой! Где один лишь пылинка избытка;
В столпотвореньи разве спросишь: куда? и доколе?
Milijuni malih vojnika gazi
Так и идут, не поняв, что за чума их несет и велит им
Бросив очаг, мастерскую, привычный уклад и заботы,
kroz krvavu maglu, močvaru smrzlu, zadimljenim ranjenim drumom,
Ждать у раскуроченных сел, в кровавой испарине смерзшейся топи,
Чтобы потом с грохотом убивать по команде,
(iz slijepih dolina s krajeva vjetrušina već zapuhuje led).
Раз сосед с иными глазами и речью делает то же
И рвется землей пройти, чтобы за ней «своею» назвать
Tup im je ritmički korak, jednolični sivi šinjeli!
(Землю тех, кто к ней жизнью прирос, ковыряя!).
… Нет, нет, кто поймет?… Кто хотел?… Что за чумная нужда,
Ujednačenost života! Praška korova množine – pojedinac,
Выждав, умным зверем, из ямы метнуться — человеку на человека?
(Хорошо сейчас зверю! На зверя патроны жалеют,
član skupine nesvjesne upitati ne smije: kamo?
Зверь спит себе зимним сном со зверихой в тихой норе!)
Кто поймет!… И на отдыхе у огня они смеются: все равны,
Tek idu, premda ne shvaćaju što im je valjuka – kakav bijes,
Вшивы, продрогли и каждый до братства обобран.
Можно, правда, вспомнить о книге, о тихой музыке давней,
da ognjišta, radionice napustivši svoje, domaće navike, brige,
Но и деревня кошмаром «рентгенит» себя, пялясь в огонь,
И каждый грезит о женском: о ласковом слове, о теплой руке.
prolaze kroz srušena sela, krvavu maglu, močvaru smrzlu –
И рядит: к концу ли уже полоумное время больное,
И что он перво-наперво дома, в родном, с детства привычном житье!
i kad im zapovijed viknu, ubijaju s užasnim gnjevom…
А пока (что делать?) послушно шагает, душу зажмурив,
Сдается (лучше всего!), ну и еда тоже в радость,
Jer u drugoj odori drugačiji susjed to isto sa njima čini,
Запирает сердце: «Сегодня жив…!», состраданье душит,
Не оплакав, хоронит: «Нынче он, бедолага, не я!»
hoće da granicu probije i zemlju nazove „svojom”.
…О, в миллионе бед на всех как твою различить, любовь моя!"
Как же много нас!
(A zemlja pripada tek onom koji je kopa i život u nju zakopa.)
Миллион крошечных женщин
Плачет дома по милому, часы в муках считает,
… Ne shvaćaju… Tko htjede to? Odakle taj kusasti nalog
Пишет бодрящее, и буквы слеза размывает,
И выждав почту: «Ох, жива ли еще рука, что писала?…»
da čovjek čovjeka vreba ispod zemlje ko razumna zvijer?
И похлёбки никак не сглотнуть: за столом о д н о место пустует,
И в постылой вдовьей постели: «А ему-то там каково?»
(Kako je sad zvjeradi dobro. Ne moraju nositi pušku
И молится, и мечтает. — Ах, как она стол для него накроет!
Как отгонит заботу! Как будет стараться во всём угодить!
i zimski spavaju san uz ženku sred brloga tiha.)
И ни попрека; и будет ловить каждое слово!
И вокруг, на цыпочках: сердце лучше лечить тишиной;
… Ne shvaćaju… Odmarajuć se u vatru zure i smiju se kako su jednakii
«Верни ж его, Бог! Только его! А больным… Сама исцелю!
Хоть калекой… И до самой смерти я радовать буду!
sad blatnjavi, učljivi, prozebli u braću pretopljeni ovako zajedno,
Обезображенным… Что ж, пусть в мое сердце глядится!
Не таким… Ничего, ворочу к себе-прежнему!
a ima ih koji čak i na knjige misle i na lijepu staru glazbu,
И всю-всю жизнь что осталась — ему отдарю!…
Как же мы хорошо заживем: просто, бережно, терпеливо;
ali se i redov „ukoči u sebi” i vampire sanja pri vatri
Кто ж на гальке споткнётся, выжив в горном обвале?»
— И каждая так, что в муках считает часы.
i misli na dobru ženinu riječ, na toplu žensku ruku.
И чтоб умом не тронуться, за лямку чужую берется,
Лечит чужие раны, — а вдруг Бог все-таки зряч?
Raspravljaju: kada će prestati to žuljevito bolesno vrijeme?
(И не упрятался со стыда за небесный ковер свой;)
…О, в боли мильона женщин как боль твоей различить….
Kako će nastaviti svaki tad život svoj što ga iz detinjstva nosi,
Но нет… только мы с тобой!…
Это тебе я кричу всю недобрую ночь напролет:
a sad kao dijete poslušno sklopljnih očiju duše juri naprijed.
Ничего кроме нас нет, и нет у нас ничего кроме нас!
Не станет нас — и глазами нашими мир закроет глаза!…
Predaje se sav – najbolje je to – i pokušava se radovati životu,
Этим летом, по камням древнего форума…Помнишь?… --
Над купальней античных дев мы окликали друг друга,
zatvara srce pred samilošću, jedina mu je briga: „Danas sam još živ!”
И у дивных холмов ты сказал: «А ведь здесь воевали!»
…Кто бы подумал… ? Отъединены, мы были одни на свете!
Ne oplakujuć ukopava druga: „Ovaj se jadnik ohladio danas, ne ja!”
— Друг мой ты! Созвучье моё! Первая радость-любовь моя!
— Друг твой я! Созвучье твоё! Первая радость-любовь твоя!
… Jao, u milijunu zajedničkih bijeda, ljubavi, vidi i tvoju.
И нащупывая сердце друг друга: «Одно вещество!»
И изумленно обнимая друг друга: «Бесстыдное!»
I što nas je mnogo.
Слышь, Жизнь моя! Он не с нами, этот нынешний смерч!
Вслепую — и пополам; и ни смысла в нас, ни причины.
Milijuni sićušnih žena
Мы с тобой лишь друг другу: честь, жизнь, долг!
— Мы проверили — вместе нам хорошо на земле где угодно;
kod kuća plaču za drugom, užasnuto mjere vrijeme,
Где свечу ни зажжём, там покой запоёт,
…А еще, тот балкон, над оливковой рощей?
pišu pisma ohrabrenja i suzama zamućuju slova.
(Горный город внизу, щебет каменного фонтана и луна,)
«Теперь я счастлива!» — сказала я там, и знаешь, впервые,
Izviruju poštara… Joj, živi li još ruka što mi to napisa?
И ты загородил меня от внезапного ветра…
А наутро, врасплох: тебе уходить, мир свихнулся,
Za stolom im jedno mjesto prazno, u grlu im toplo zapinje jelo.
Лавина пошла, ураган ревет, время бредит!…
(-- Видишь, только ты никому, — знаешь, отчего это всё:
Gorko u svoj udovički liježu krevet. Na čemu li spava moj drug?
Потому что впервые в жизни я сказала: «Я счастлива!»),
Но, гордыня богов, Вечное: ты, я, мы, единое, пара.
Pa molitve šapću i snuju: o, kako će mu prostrti stol,
И Богу создавшему ее уже не пересоздать.
Ты где-то, я здесь?
kao će ga rješavati briga, tražiti da mu ugode u svemu,
Но на одну луну глядя в этот миг и сердце друг в друге целя!
Хоть ни одна наша минута не схожа, и от вести до вести недели;
nikad prigovoriti neće, popustiti na svaku mu riječ,
Хоть бредешь ты по крови и грязи и ночуешь в зимней земле,
Хоть пишу я в слезах, а рядом пустует твоя постель.
oko njega hodati na vrhovima prstiju da u miru izliječi srce
Что ж станется с нами?…
Убьют тебя? (О, да смутит убийцу любовь моя неусыпная!
i pomoći mu da zaboravi mnoga užasna priviđenja.
Вдруг я на мгновенье запнусь — а он тебе целится в сердце!)
Но так давно мы одно, и дальше одна нам дорога!
„Vrati ga, Bože! Tek njega! Bude li bolestan, izliječit ću ga,
Время мой образ сотрет?… (Бедный мой ты без меня!)
Но стоит мне вымолвить слово, и сердце сердце узнает.
samo neka dođe, makar i sakat… do smrti ću mu razvedriti život,
Возвращайся откуда угодно к вечерней песни своей Сольвейг!
— Печатью на сердце твоем, тавром на руке я положила себя,
makar iznakažen… u svom će ogledalu – u mom srcu – vidjeti sebe
Ибо крепка как смерть любовь, тверда как гроб
Любовь истая!
promijenjena i ja ću ga vratiti u njegov bivši lik!
1914
Moj život malen bit će mu dar kog njemu posvećujem rado!
– Kako ćemo dobri od sada biti: jednostavni, podnošljivi, tihi…
Tko das se o kamičak spotakne kad ispod srušenih stijena izašao je živ?”
– Tako sad govore sve žene što nestrpljivo mjere vrijeme,
da zdrava izdrže razuma sve to, u radu za druge se lome
i drugima povezuju rane – možda to ipak, ipak vidi Bog…
(Ako se sramežljivo ne skriva sad za široki nebeski zastor.)
… Joj, međ patnjama milijuna žena ne propznaješ svoje žene jad…
A ipak… samo ti i ja! …
Dovikujem sad tebi kroz ovu surovu noć
da osim nas i nema drugih, a osim tog ni mi nemamo drugo!
I ako prestanemo biti – s našim će očima malim cijeli zažmiriti svijet.
Sjećaš se?… Ovoga ljeta nad kamenjem foruma drevnog
prema kupalištu antičkih djevica dozivasmo se po imenu mi,
tad mi u podnožju krasnog brijega reče: „Tu ratovahu nekad!”
… Da li već tad sanjasmo pomor? tako smo čudnovati bili. Bili samo mi.
… Druže moj! Harmonijo! Prva i sretna ljubavi moja!
Drugarica ti ja! Tvoja harmonija! I prva sretna ti ljubav!
Zaneseno se grljasmo sretni: „Besmrtni zagrljaj!”
Čuj, moj živote! Taj današnji orkan u nama se ne zbiva,
tek pao je međ nas, slučajno pao, on smisla nema ni uzroka u nama,
mi jedno smo za drugo: čestitost, shvaćanje, život.
– Mi smo pokušali, i dobro nam je na svijetu, makar gdje,
i gdje smo god upalili luč, oko nas se oglasio mir…
… Sjećaš li se još balkona što je u crni maslinik gledao?
(Kamena fontana lijepog brdskog gradića žuborila u mjesečini pod nama.)
„Sada sam sretna!” – rekoh ti tamo, ti znaš: to prvi put šapnuh.
Pokrio si me nježno, jer iznenada hladan zapirio je vjetrić;
a ujutro stigla je vijest: odlaziš, svijet se lomi,
lavina se ruši, orkan već zabruja, život je u delirij pao.
(Čuj, neka ostane međ nama tajna, reći ću ti zašto se to zbilo,
zato, jer sam u životu jednom i ja rekla: „Sada sam sretna!”)
A gospodnja je obijest vječna: ti, ja i mi bili smo zaista jedno,
pa ni Bog koji nas stvori, sad ne može stvoriti drugo.
Ti si daleko – ovde sam ja.
Sad u isto gledamo Mjesec i jedno na drugom počivaju nam srca,
makar nam nijedan tren sličan nije, makar tjednima zalud čekam pismo,
makar što blato i krv gaziš sada i u zimskom bivaku drijemaš,
makar što ja plačuć tu pišem, uz mene prazan tuguje tvoj krevet.
Što s nama može se zbiti?...
Zar da te ubiju? (O, grčevito sputavam svoju ljubav što bdije,
znam, u trenu kad tvoje klone, moje bi našlo te srce!)
Odavna mi smo jedno – i dalje isti nam je put…
Možda će vrijeme isprati moj lik? (Kako bih žalila tebe bez svog lika!)
Al samo riječ trebam reći da tvoje prepozna me srce
i da se ma odakle vratiš noćnoj pjesmi tvoje Solvejg!
– Ko pečat utisnuh se u svoje srce, ko biljeg na dlan,
jer naša je ljubav snažna kao smrt, tvrda kao grob –
prava ljubav.